Основой немецкой выставки стали работы бывших узников – картины, наброски, графика Франтишека Михля, Ото Матоушека и – абсолютно несовместимые на первый взгляд с войной – цветные карикатуры Милоша Ольфа. Бывшие узники второго по величине концентрационного лагеря в Баварии (которые ни до, ни после лагеря не работали как художники) смогли увековечить воспоминания о пережитом ужасе и отдать долг памяти погибшим друзьям. Десяток небольших рисунков – и 30 тысяч ушедших навсегда...
Эдуард Базилянский, киевский художник: «Война обрушилась на меня в десять лет. Ох, как неожиданно она обрушилась на нас всех! Лето, мы с друзьями в пионерлагере в Ворзеле, воскресенье – и никто из родителей не приехал. К вечеру как-то прорвалась мама и рассказала, как бомбили Киев, какое столпотворение на вокзале, как все плачут. Вначале нам с мальчишками было страшно интересно, мы выбегали на улицу во время бомбежек. Ох, деточка, от этого захватывало дух! Мы научились различать по звуку наши и немецкие бомбардировщики, и загнать нас домой в первое время бомбежки было невозможно. Это было еще детство.
Потом, уже в эвакуации, я работал на оборонном заводе, получал рабочую карточку в 500 грамм и бабушка, моя строгая бабушка, была у меня «на иждивении». Это было уже не захватывающе. Самое главное – хлеба должно было хватить на точно выверенное число дней. Вот, я написал этого синего от голода и холода «врага рейха». Я, когда писал этого мальчишку, я с ним разговаривал. Бог с вами, деточка, я еще в здравом уме, не смотрите на меня так. Просто, знаете, тогда выронить морковку и картошку – это было плохо, знаете, с хлебом было плохо, и есть хотелось всем и почти всегда, и вообще... Знаете, это были трудные годы...»
Я смотрю на них, киевских художников, переживших войну. Григорий Минский пошел в 41-м на фронт добровольцем, прошел все, и после залпов Победы вернулся к прерванной дипломной работе – только темой ее стала война. И с тех пор каждый день утром он, член Союза художников Украины, отправляется в мастерскую. Скоро ему исполнится девяносто лет.
Седые, сухонькие, они как-то незаметно идут по жизни, словно не придавая особого значения тому, что им суждено было пережить. То, что было заложено в их душу – вера ли, надежда или просто мальчишеское упрямство и желание выжить, стало в их жизни первичным. А вторичным было все остальное – война, голод, оккупация, смерть...
Жизнь – она, знаете ли, в том, чтобы быть собой и чувствовать себя – везде и всегда. И то, что ты создаешь, отделяется от тебя, и перерастает тебя, и создает новую, более важную реальность, – потому что остается в памяти тех, кто не знает того, что пережил ты. И они живут – отдаленно, в мире тех по-нашему иллюзорных победителей, у которых жестокое сегодня забрало, опять-таки по-нашему, все – пенсии, достаток, почет, награды. Но для них это не важно – их победа осталась с ними. А наша – может быть, ждет нас впереди.